НЕ КРИТИКУЙТЕ

ПОСТУПАЙТЕ ТАК, И ВЫ СМОЖЕТЕ ПРЕЗРЕТЬ

РАСПИСАНИЕ ПОЕЗДОВ НА РЕНО.

Главным соперником Дизраэли в общественной жизни был великий Гладстон. Не было ни одного спорного вопроса в Британской империи, по поводу которого они не расходились бы во взглядах. Но в одном они сходились: оба были исключительно счастливы в семейной жизни.

         Уильям и Кэтрин Гладстон прожили 59 лет – почти 6-ть десятков лет, окруженных ореолом верности и преданности.

         Мне нравилось представлять, как Гладстон, самый выдающийся из английских премьер-министров, держа жену в объятиях, танцует с ней вокруг каминного коврика, напевая:

«Оборванец муж и замарашка жена. Мы пропляшем и пробездельничаем вместе всю жизнь».

         Гладстон, опасный противник в парламенте, никогда не осуждал домашних. Когда он утром спускался завтракать и обнаруживал, что остальные члены еще спят, то выражал свой упрек весьма мягко: слегка повышал голос и наполнял дом загадочной песней, напоминающей другим членам семьи, что самый занятой человек Англии в одиночестве ожидает завтрака. Внимательный к другим, дипломатичный, он никогда не позволял себе критиковать у себя дома.

         Точно также поступала Екатерина Великая. Она правила одной из самых больших из когда-либо существовавших империй. В ее власти были жизнь и смерть миллионов подданных. В политике она часто была жестоким тираном, развязывала бессмысленным войны и приговаривала к смертной казни десятки своих врагов. Однако, если у повара подгорало мясо, Екатерина ничего не говорила. Она улыбалась и ела столь безропотно, что это могло бы быть прекрасным образцом для подражания американским мужьям.

         Дороти Дикс – высший в Америке авторитет в вопросах о причинах несчастных браков – в вопросах о причинах несчастных браков – утверждает, что таковыми являются 50% всех браков. Она утверждает, что одна из причин, по которой так много романтических мечтаний разбиваются о скалы Рено, это критика. Бесплодная критика, разбивающая сердце.

         Поэтому, если вы хотите сохранить счастливую семейную жизнь, придерживайтесь третьего правила:

Не критикуй!

         Вы думаете, конечно, если у вас появилось искушение критиковать детей, я скажу: не надо. Не скажу. Напомню только следующее: прежде чем критиковать ребенка, прочитайте один классический образец американской журнальной литературы «Отец забывает». Эта статья была первоначально напечатана в качестве передовой в «Пиплз хоум джорнэл». С разрешения автора я перепечатываю ее здесь в сокращенном виде, в каком она приведена в «Ридерс дайджест».

         «Отец забывает» - небольшая статья, написанная в момент глубокого искреннего чувства, которая находит отклик у стольких читателей, что ее приходится постоянно переиздавать. Со времени первой публикации (примерно 15 лет тому назад) статья «Отец забывает» была перепечатана, как пишет автор У. Ливингстон Ларнд, в сотнях журналов и газет по всей стране. Почти так же широко она переводилась на иностранные языки. Он тысячи раз давал разрешение желавшим причитать эту вещь в школе, в церкви, с публичных трибун. Ее передавали по радио в бесчисленных программах. Она перепечатывалась в школьных журналах и университетских газетах. Иногда случается, что маленькое произведение обретает ошеломляющий успех. Эта статья – одно из таких произведений.

Отец забывает

У. Ливингстон Ларнд

         Слушай, сынок, говорю я, когда ты спишь, положив свою лапку под щеку. Светлые кудряшки прилипли к твоему лобику. Я прокрался в твою комнату один. Несколько минут тому назад, когда я читал в библиотеке газету, на меня нахлынула волна жгучего раскаяния. С чувством вины и пришел я к твоей кроватке.

         Вот о чем я думал, сыночек: я был на тебя сердит утром, выбранил тебя, когда ты собирался в школу, так как вместо того, чтобы умываться, как положено, ты только провел полотенцем по лицу. Я дал тебе нагоняй за то, что ты не почистил свои ботинки, сердито закричал на тебя, когда ты уронил что-то на пол.

         За завтраком тоже не оставлял тебя в покое. Ты пролил чай, жадно проглатывал пищу, клал локти на стол. Ты мазал слишком много масла на хлеб. Когда я уходил на работу, а ты, убегая к своим игрушкам, обернулся, помахал мне рукой и крикнул: «До свидания папа!», я нахмурился и произнес в ответ: «Не сутулься!».

         Затем после обеда все началось сначала. Подходя к дому, я заметил, что ты играешь в шарики, стоя на коленях. На твоих чулках были дырки. Я унизил тебя перед товарищами, заставил идти перед собой к дому. «Чулки дорого стоят, и если бы ты сам должен был покупать их, то был бы осторожнее». Услышать такое от отца!

         Ты помнишь, как позже, когда я читал в библиотеке, ты боязливо вошел с настороженностью в глазах? Когда я взглянул поверх газеты, раздраженный тем, что мне помешали читать, ты заколебался у дверей. «Что тебе надо?» - недовольно спросил я.

         Ты ничего не сказал, но одним прыжком бросился ко мне, обнял за шею и поцеловал. Твои ручки сжались с нежностью, переполнявшей твое сердце, нежностью, которую не могли уничтожить даже моя черствость. Затем ты убежал вприпрыжку вверх по лестнице.

         Вот сынок, вскоре после этого газета выскользнула из моих рук и ужасный, пронзительный страх овладел мной. Что сделала со мной моя скверная привычка! Привычка всегда обвинять, постоянно делать замечания. Все это доставалось тебе от меня только за то, что ты – ребенок. И не потому, что я не люблю тебя, а потому, что ожидал слишком много от ребенка и мерил на свой собственный аршин – на аршин своего возраста.

         В твоем же характере так много хорошего, тонкого, верного. Твое маленькое сердце так велико, как рассвет над широкими холмами. Это проявилось в твоем порыве, с которым ты бросился ко мне и поцеловал перед сном. Теперь ничто другое не имеет значения, сын; я, пристыженный, пришел к твоей постели и в темноте встал перед тобой на колени.

         Это весьма слабое искупление вины. Знаю, ты не понял бы всего этого, расскажи я тебе все днем. Но завтра я буду настоящим отцом! Буду дружить с тобой, буду страдать, когда ты страдаешь, и смеяться, когда ты смеешься. Я прикушу свой язык, если на нем появятся раздраженные слова. Я всегда буду повторять, как если бы это было ритуалом: «Он всего лишь мальчик, маленький мальчик!»

         Боюсь, что мысленно видел тебя взрослым. Но теперь, когда я вижу тебя усталым и свернувшимся в твоей кроватке, понимаю, что ты еще ребенок. Вчера еще мать носила тебя на руках, и твоя головка покоилась у нее на плече. Я требовал слишком много, слишком многого.